Одна из причин пристрастия людей к порочному – безделье. Когда б он возделывал землю, занимался торговлей, разве мог бы он вести праздную жизнь?
Абай Кунанбаев

Главная
Литературный процесс
Мария Рябинина. Апатрид

23.11.2019 113

Мария Рябинина. Апатрид

Под термином «апатрид» подразумевается

лицо, которое не рассматривается

гражданином каким-либо государством

в силу его закона.

Конвенция о статусе апатридов

28 сентября, 1954 год

В настоящее время по меньшей мере

10 млн человек по всему миру не

имеют гражданства. Ребенок без

гражданства рождается каждые

10 минут.

Я потерла ладони одну о другую, у входа потопала ногами, стряхивая снег.

На крыльце уже вовсю резвится капель. Как будто солнце играет на пианино.

— Здравствуйте, — развязываю концы платка у себя под подбородком.

— Доброе утро. Вы по какому вопросу?

— Мне нужна справка об отсутствии гражданства.

— Записывались?

Стекло отсвечивает, и я почти не вижу того, кто разговаривает со мной. На плечах в синей рубашке сидит невидимая голова.

— Да.

— Фамилия?

— Фомичева.

В сумке полиэтиленовым пакетом шелестят две булочки с корицей. Из пекарни рядом с посольством. А еще скрипят на сером коврике у входа мои сапоги.

— Проходите.

— Спасибо.

Я прохожу через металлическую рамку и за ней в небольшом коридоре в зеркале вижу женщину. Мы смотрим друг на друга серыми глазами, поправляем смятые под платком волосы и, боясь быть слишком навязчивыми, опускаем глаза, проходим в зал приема.

— Елена Васильевна, вы на территории Армении родились, я правильно понимаю?

— Да.

— И после жили с родителями в России, Монголии и Казахстане, да?

Киваю.

— Ясно. Можно ваш документ?

В ячейке уже мой синий, цвета кухонных полотенец, с золотыми буквами паспорт, на котором поперек корочки, как ожерелье богатой дамы, висят буквы «stateless person», «лицо без гражданства».

А в стекле опять, отражаясь, смотрит на меня моя подруга. И у нее, кажется, те же самые проблемы. И мы могли бы постоять несколько минут, разговориться. Но времени ни у кого нет, она убирает за ухо прядь волос, тянет вниз синий свитер и отводит глаза. Она сжимает губы, и в уголках рта у нас появляются незаметные раньше морщинки.

Из зала приема немного дует, я обнимаю левой ладонью свою кружку с кофе, а правой беру паспорт стоящей напротив женщины. Фомичева Елена Васильевна. Стекло отсвечивает, и я щурюсь, чтобы разглядеть ее. Да, похоже — в паспорте те же серые глаза. Сейчас быстро заполню все, и можно отправлять на проверку. Только копию нужно приложить.

— В соседнем окошке копию снимите первой страницы.

Забираю паспорт, встаю в очередь в первое окошко.

Около третьего окна машет руками какая-то женщина:

— Что это такое? Я уже в третий раз приезжаю к вам! Из Степногорска! Вы знаете, сколько стоит билет?!

А рядом на стуле болтает ногами маленький гражданин. Родители, наверное, делают ему паспорт, а его посадили ждать.

— Можно ксерокопию первой страницы?

— 50 тенге.

Кладу бумажку, и ее сразу же кто-то тянет с другой стороны. Через секунду на ее месте ксерокопия, вложенная в мой паспорт.

Дую осторожно на свой кофе и крошечными глотками вливаю в себя. Стекло отсвечивает, вижу себя в отражении и поправляю смятый воротник рубашки. А вот и Елена Васильевна с копией своего паспорта. Она заплатит в кассе, и мне остается только все эти документы обработать.

— Все, теперь в кассу оплачивать. До свидания.

— До свидания.

Посижу еще пару минут, может быть, придет кто-то еще. Елена Васильевна неторопливо завязывает на голове платок, я еще раз прощаюсь с ней, кивая головой. Вот она уже выходит за дверь. Шевеля под столом пальцами замерзших ног, осматриваю зал, ищу, нет ли еще кого-то в мое окошко. Но, кажется, сегодня больше никого.

Весна покрыла сугробы тонкой хрустящей коркой, словно глазурью, дышит чуть прохладным ветром, а под ноги специально подставляет лужи. На улице пахнет краской, ветер треплет потерянный кем-то полиэтиленовый пакет, похожий на медузу. Помню медуз в детстве на Черном море. Вытащишь ее на берег, тыкаешь палкой, а она такая склизкая.

Чтобы доехать до дома, сажусь в поезд. Сидишь тихонько, пьешь из стакана в подстаканнике чай, пакетик с собой взяла из дома, ешь булочку с корицей и смотришь на соседей или в окно. Несешься, разрезая небо и землю, как большой бумажный лист, посередине. Белая от снега земля, белое от облаков небо. Проезжаешь мимо деревень, там дома, в домах тоже люди. Плывешь не спеша, как манная крупинка в каше.

Ударяю чайной ложкой о края стакана, внутри крутятся какие-то крошки, проводник включил радио. В окне опять моя подруга. Сидит, подпирая ладонью лицо, усталая, под глазами мешки. Интересно, что у нее за проблемы в голове и отчего она так смотрит на меня. Может быть, дети в школе плохо учатся, может, кто-то в семье заболел или она что-то важное потеряла и от этого грустит. Она не так уж стара, на вид ей лет 35, может быть, 38. Но по глазам ее я вижу, что она на самом деле внутри еще совсем не повзрослела и боится, что вдруг кто-то об этом узнает. Она до сих пор загадывает желание, когда находит во дворе клевер с четырьмя листиками, и не надевает по вторникам ничего зеленого, потому что кто-то сто лет назад сказал ей, что это плохая примета. Я обещаю никому не выдавать ее тайну, и мы уголками ртов улыбаемся друг другу. Глаза у нее добрые, мягкие, теплые руки гладят одна другую, щеки чуть обветрились от последних холодов.

Вот приеду, брат будет спрашивать, зачем мне гражданство. Он сам уже давно забыл о нем, сидит, поправляет только очки и смотрит в книги. А мне кажется, спокойнее быть к чему-то привязанной. А то как будто про тебя забыли. Как будто яблоки вывалились из большой повозки, когда у нее отвалилось колесо, и пара яблок закатилась в канаву у дороги. Все собрали, положили обратно и поехали дальше. А эти, в канаве, забыли. И они лежат там. Ничейные.

Родители наши тоже были без гражданства. Мы приехали в Ильинское, это совсем недалеко от Борового. Маленькая деревня, всего-то две улицы. Никто сначала не мог понять, как это так — «без гражданства»? Вы кто же, русские или казахи? Что значит это «ЛБГ»? Но потом привыкли. А это у нас Фомичевы, они ЛБГ. Заходите вечерком выпить, у нас свекровь из соседней деревни приехала.

Потом, когда брат начал работать учителем в школе, это даже начали произносить с уважением. Это «ЛБГ» теперь стало чем-то вроде «профессора» или «образованного человека».

Брат любил собирать у себя друзей по вечерам и разъяснять им, почему он не хочет гражданства и почему так и умрет без него, и почему оно вовсе и никому не нужно и как через сто лет этого гражданства и не будет ни у кого. И про то, что это не обязанность, а право. Только мы ведь сейчас живем, а не через сто лет. Свою комнату он называет кабинетом, котлету часто разрезает ножом и придерживает вилкой и хочет стать директором местной школы. Там всегда солнечно, в его кабинете, и на полках стоит полное собрание сочинений Бунина.

— На проверку гражданства! — Стопка бумаг шумно приземлилась на стол.

— Спасибо. — Я, не поднимая головы, поблагодарил, еще дописывая последнее слово одного из сотни документов.

Солнце село на свежую горку бумаги. Нужно разобраться с ней, и можно идти на обед. Раханов Еркен Наврузович, 1976 года рождения. Попов Сергей Александрович, 1985 года рождения. Санзыбаев Нурман Кирсанович, Санзыбаева Марина Васильевна, Санзыбаева Анна Алексеевна. Столько их тут у меня, целая стопка. Из таких вот стопок и складывается мир, а когда посмотришь на них, кажется, ничего, обычные бумаги и только. На каждую такую не больше пяти минут уходит. Фомичева Елена Васильевна. Перепелкин Денис Иванович. Каждый человек — это руки, ноги, голова, а еще — свидетельство о рождении, паспорт, строчки в книге записи актов гражданского состояния. Вот умрет человек, а бумажки после него остаются, и кому они потом нужны, а он ведь целую жизнь прожил, слезы плакал, смех смеялся, и все там, в этих злосчастных бумажках… Галустян, Уланбаев, Селедкин. А вот это забавная фамилия. Селедкин. Может, после обеда доделаю… Они ведь не убегут никуда.

По этой дороге я ездила в детстве на велосипеде. От солнца убегала. Было так странно. Вот стоишь, солнце сзади, на тебя смотрит. И ты как ударишь по педалям и несешься вперед, а потом оглядываешься — солнце на том же месте, прямо за тобой. Как будто кралось за тобой все это время. Побежишь в дом попить молока, оно ждет тебя. Выходишь — оно все ждет тебя.

И вот все эти бесчисленные тонкие веревочки наших жизней переплетаются в огромный необъятный клубок, одеялом покрывающий планету. И в этом клубке постоянно что-то шевелится, копошится. И подумать только, что вот это огромное необъятное все можно разложить по белым печатным листам, выложить аккуратно тривиальными буквами-строчками каждую нить.

И какие они, эти люди, на самом деле. Что для них важно, о чем они думают. Может, я не буду этого знать и упущу что-то важное. Какую-нибудь неприметную на первый взгляд деталь, затерявшуюся и заваленную кучей других деталей.

А когда человек умирает, то все эти односложные предложения приобретают какой-то сакральный смысл, вес. Как будто и правда становятся тяжелее, увесистее, словно сюда переселяется частичка души. Свидетельство о рождении, справка из ЗАГСа, диплом, аттестат. Наверное, потому что все это уже умерло, а на бумаге еще осталось и, кажется, живое. Как следы на песке от ног, которых уже нет. И иногда думается даже, что вот дунешь сейчас и буквы разлетятся в стороны, не прикрепленные жизнью к бумаге.

В деревне снег еще нетронутый. Но все равно чувствуется запах умирающей зимы. Она лежит остатками на земле, дожидаясь, пока свежие ростки травы съедят ее. Иду домой в предвкушении обеда. Там суп в кастрюле, сейчас разогрею. Брат, наверное, как обычно по пятницам, проверяет тетради, злится.

Вот он встречает меня уже на крыльце. В сапогах 45 размера, хотя у него 43.

— Куда ходила с утра пораньше?

— По делам. — Я поднимаюсь на крыльцо и прохожу в дом. — В посольство.

— В посольство? — Он кладет эти два слова мне на плечи и ими тянет назад, а я все равно иду на кухню.

— Так, — смахиваю их осторожно на пол. — Давай не будем из-за этого ругаться. Ты сам решай, как поступать. А я сама. Обедать будешь?

— Конечно, буду! — Он всплеснул руками. — Мне никак не понять, почему ты не хочешь меня слушать! Зачем оно нужно тебе, это гражданство?! Вот что я понять не могу. Я тебе говорю, что это неправильно. Я же хочу как лучше!

— Я иду на кухню, суп разогревать.

Он махнул рукой и вышел на крыльцо.

Я убираю на кухне, мы молча обедаем вдвоем. Потом иду кормить кур и готовить рассаду на лето, а брат остается работать у себя в комнате. Вечером к нему придут Николай из автомастерской и Саша из сельской поликлиники. Они каждую пятницу у нас. Обсуждают всю деревню, как бабульки на базаре. На следующий день от брата пахнет, словно у него внутри что-то начало гнить. Снаружи человек вроде бы выглядит как обычно, но чувствуешь, что у него внутри что-то стухло, испортилось.

— Елена, как дела? — Я на дворе позади дома, врач Саша кричит мне. Ему уже почти пятьдесят, а семьей он так и не обзавелся. Точнее, у него была жена и, кажется, сын, но они развелись, и она увезла ребенка с собой в Новосибирск.

Брат мне не дает ответить, чуть ли не с крыльца кричит сразу же вместо меня:

— Она у нас гражданство вздумала оформлять! Ходила сегодня.

— Да ладно! Правда, что ли, Елена? — Саша опять смотрит на меня, а брат за это время уже добежал до нас и встал между мной и врачом.

— Ездила за справками. На эти деньги лучше бы сапоги мне новые купила, а то ходить не в чем. А не гражданство! Гражданство на ноги не наденешь!

— И кто же она теперь будет, Иван?

Вопросы все всегда задавались только брату. К нему приходят советоваться и директор школы, и сельский глава, и владелец местного продуктового магазина. Иван же ЛГБ, он-то знает, что надо делать.

— А вы останетесь братом и сестрой, как сейчас?

Иду на кухню, приготовить что-нибудь поесть для них. Достаю банку соленых огурцов, помидоры тоже нарежу, черный хлеб.

В прихожую заходит Николай, они все о чем-то громко смеются. Мужской смех мне всегда казался некрасивым. Мужчины смеются громко, резко, широко открывают рот. Смех у них какой-то злой, как будто, смеясь, они на кого-то показывают пальцем. И мне всегда казалось, что на меня.

Я несу им поесть, сейчас поздороваюсь.

— Елена, а зачем тебе гражданство-то?

Не знаю сама, что ему ответить. Зачем мне гражданство? Чтобы оно у меня было. И чего они все спрашивают. Пусть сами отказываются, если им не нужно. Или отдадут мне свое. Я бы отказываться не стала.

— Да погоди ты. — Брат машет на него рукой. — Она сама сейчас подумает и все поймет. А потом добавляет уже мне, и как-то по-семейному ласково: — Елена, посиди с нами. Хочешь, выпить тебе нальем?

— О! Забыл вам рассказать. — Николай стучит ладонью по столу. — Жена купила гранаты! И сожрала! Говорит, зай, я почистила… и как-то съела!

— Что, все, что ли, съела?

— Ну да, все. Она всего два притащила откуда-то. И слопала! А я шел сейчас к вам, смотрю, директор школы с женой на озеро поехали. Жена у него… загляденье прямо!

— Ну, Николай, красоту на хлеб не намажешь, знаешь…

— Ой, как будто директору школы нашему на хлеб намазать-то и нечего! Некоторые люди молоко разбавляют, а он сливки пьет!

— Что мы как старые бабки. Иван, я вот что хотел спросить. Мне сегодня приснилось, что в школе пожар.

— Скажешь тоже! — Саша бьет его по плечу.

— Да подожди! Пожар, значит. И ты, Иван, детей из школы выносишь. И я вот подумал. Ты если подвиг какой совершишь, тебе какая страна медаль будет выдавать? Потому что ведь надо медаль дать.

Брат улыбнулся.

— А зачем мне эта медаль? Вы мне на стол накроете, вся деревня чем может отблагодарит.

— Ну, с медалью еще и премия какая-нибудь обычно полагается…

— И неужели стоит того эта медаль?

— По радио говорили сегодня, похолодание будет. Опять трассу перекроют, наверное.

— Ну сколько людей друг друга поубивали?! С голоду умерли. Потому что кто-то не может клочок земли правильно поделить! Или кто-то медаль хочет! Потому что за государство надо спину гнуть и убиваться! И когда всех вас на Страшном Суде будут судить, я руками разведу и скажу: «А я не при чем!» На моих руках нет ничьего горя!

В комнате запахло опьянением. Не знаю, это от его слов или от рюмки водки рядом со мной.

— Ну как-то ты не совсем складно говоришь, Иван. У меня вот дед воевал, умер под Смоленском. Это что же он, зря, что ли? Дома надо было сидеть? Он ведь за нас погиб…

— Да я о другом совершенно. Вот ты говоришь, воевал. А кто его послал воевать? Тот тоже воевал? Или сидел, ногу на ногу закидывал? Воевали с немцами. Немцы, что ли, чудовища какие-то, враги? Вот если бы наша деревня встретилась с такой же маленькой, только немецкой, мы бы что, поубивали бы друг друга, что ли? Начали бы мы эту войну? Вот ты скажи мне честно, ты бы начал?

— Нет!

— И я бы нет! Вот об этом и говорю. Простые люди друг с другом воевать не станут…

— Когда вот так Иван начинает говорить, я тоже хочу от гражданства отказаться! Давайте выпьем за это!

— Выпьем!

Мы выпили.

— Иван, а вот как это все-таки? То есть где Родина твоя? Получается, как?

— А нет у меня Родины. Моя семья — моя Родина. Мой дом — моя Родина. А что еще нужно? Делить мне не с кем и нечего. А оформлять это гражданство? Чтобы его оформить, нужно сначала доказать, что никакого другого у тебя нет. Вот, Елена, например, захочет, чтобы у нее в паспорте написано было «Казахстан». Только мы родились с ней в Армении, потом жили в России, после в Монголии, а потом родители нас привезли сюда, и тут мы осели. И теперь нужны: из Армении — справка, из России — справка, из Монголии — справка. А они все не бесплатные. У меня резиновые сапоги воду пропускают, а они все не бесплатные! И сделать одну бумажку — это три месяца надо. А можно и полгода ждать. А можно и больше. Это как будто какая-то огромная гора, ее с места не сдвинешь. Ну я-то человек скромный, мне горы передвигать не надо. Мне это и не под силу, и не нужно. Зачем мне это государство? Зачем мне эти налоги? Кормить армию чиновников, чтобы они своим детям мерседесы покупали. Врач у меня есть. Если будет нужно что, за бутылку водки поможет. А что еще нужно?

— Выпьем!

— Выпьем!

Мы выпили, и я оставляю их на кухне, а сама иду к брату в комнату, посидеть в тишине на его мягком диване. Внутри стало тепло от водки. Сейчас начнут вспоминать свою молодость и разбрасывать по комнате грязные слова. На тумбочке рядом с диваном книга. Беру в руки, провожу ладонью по обложке, «Жизнь Арсеньева». Брат загибает странички в понравившихся ему местах. Открываю на одной из загнутых.

«Да, вот был тонконогий мышастый жеребенок… с ясными черносливными глазами, привязанный только к матери, всегда со сдержанным удовольствием и лаской ржавшей при виде его, во всем же прочем бесконечно вольный, беззаботный… этого жеребенка мне в один счастливый день подарили, навсегда отдали в мое полное распоряжение, и я радовался на него некоторое время, мечтал о нем, о нашем с ним будущем, о близости, которая не только будет, но уже образовалась между нами оттого, что мне его подарили, а потом стал понемногу забывать о нем — и мудрено ли, что все забыли, что он мой? Я ведь в конце концов совсем забыл о нем, — вот как забуду я, верно, и Баскакова, и Олю, и даже, может быть, отца, которого я сейчас так люблю, с которым такое счастье ходить на охоту, да забуду и всю Каменку, где мне знаком и дорог каждый уголок… И прошло два года, — точно их и не бывало никогда! — и где он теперь, этот глупый и беспечный жеребенок? Есть трехлеток, стригун — и где его прежняя воля, свобода? Вот он уже ходит в хомуте по пашне, таскает за собой борону… И разве не случилось и со мной того же, что с этим жеребенком?»

Глаза мои уже слипаются, и я поднимаюсь с дивана и иду тихонько к себе в комнату. Умыться вот сейчас холодной водой и лечь спать.

В субботу я просыпаюсь позже. Один день можно полежать немного в кровати, рассматривая горы в складках одеяла. Поворачиваюсь к окну и смотрю, как пылинки плавают в воздухе над полом в углу комнаты, там, куда достает солнце. Медленно поднимаются, потом падают, сталкиваются друг с другом, словно сами по себе. Красиво вот так лежать и смотреть на них, а ногами мять краешек одеяла.

За окном поют уже птицы, вздыхает понемногу освобождавшаяся от снега земля. Грустно и радостно одновременно. Как будто столько любви в сердце, что она, горячая, переливается, больно обжигая края его… Я полежала еще немного и иду умываться. А со следующей зарплаты…. Наверное, лучше куплю брату сапоги. А то в носках скоро ходить будет.

***

Рябинина Мария Евгеньевна родилась в Костроме. Окончила Московский государственный институт международных отношений. Прозаик. Печаталась в журнале «Новый Берег». Работает в Казахстане. Живет в Нур-Султане.

Опубликовано в журнале «Новый Мир»,​ номер 12, 2015

Фото: из открытых источников


Подписывайтесь на наш Telegram-канал. Будьте вместе с нами!


Для копирования и публикации материалов необходимо письменное либо устное разрешение редакции или автора. Гиперссылка на портал Adebiportal.kz обязательна. Все права защищены Законом РК «Об авторском праве и смежных правах». Adebiportal@gmail.com 8(7172) 79 82 12 (ішкі – 112)

Мнение автора статьи не выражает мнение редакции.


Теги: Мария Рябинина, Апатрид
(0)
Оставить комментарий:
Captcha

Самые читаемые